РАССКАЗЫ / ГЕЙ / САДОМАЗО

Маленькое уединённое хозяйство Иванова, вроде бы бедное для обычной жизни, но в общем-то приличное для одного, совершенно непритязательного человека, каким был Михаил Фёдорович, располагалось на лесной делянке, окружённой старыми, ещё крепкими соснами. Под их вечно зелёными кронами, вблизи узловатых, переплетённых между собой корней, приютились бревенчатый домик, баня и дощатый сарайчик с кой-какой живностью. Иванов жил вот так – особняком – много лет, с тех пор, как устроился работать лесником. Он редко бывал в деревне, в которой родился и которую почему-то никогда не любил, находящуюся неподалёку, сразу за рекой.

Давняя утрата жены оставила на его тёмном и грубоватом, словно топором вырубленном, лице глубокие морщины и выражение постоянной мальчишеской обиды. А отъезд двух повзрослевших, но по-прежнему горячо любимых и слишком часто вспоминаемых сыновей, резко изменил, буквально за полгода, характер сорокачетырёхлетнего мужика, омолодив почти юношеской впечатлительностью и вспыльчивостью. Одиночество Михаила Фёдоровича в последнее время стало каким-то капризным, порой доводя лесника до необъяснимого им самим нервного состояния, когда страстно хотелось кого-нибудь убить или, на худой конец, застрелиться самому. В такие умопомрачительные моменты он, опорожнив пару стаканов самогона, хватал ружьё и, набив патронташ, уходил в лес на целый день, безжалостно стреляя в птиц и зверей, попадающихся на пути.

В последнее время всё чаще стала сниться жена – небольшого росточка, всё такая же пухленькая, с застенчивой улыбкой. Она вдруг выходила из реки, совершенно голая, загорелая и шла ему навстречу, не стыдясь, ничем не прикрываясь. Михаил Фёдорович не мог отвести жадного взгляда от её высокой груди, от тёмной промежности, чувствуя, как с каждым шагом жены растёт его возбуждение. Он хотел её прямо здесь, на пустынном летнем берегу реки, однако Настенька не соглашалась, говорила, что ей так нельзя, но можно по-другому, и выделывала такие вещи, о которых при жизни они и представить не могли. Например, брала его член в рот, ласкала языком и губами. Мужчину начинала бить крупная дрожь от немыслимого наслаждения, невыносимого стыда и ужасной ревности. Где, с кем, когда она научилась этому разврату?

Он просыпался в жутком волнении и, не в силах справиться с животным желанием, начинал яростно мастурбировать упругий член, мысленно возвращаясь в своё отрочество и стараясь побыстрей закончить с постыдным занятием. А однажды с сильного похмелья Михаил Фёдорович ворвался совершенно голым в сарай и навалился тяжёлым телом на козу Райку. С ней ему понравилось больше, но испуганное животное так жалобно кричало под натиском его возбуждённой плоти, что он больше не повторял этих попыток, продолжая заниматься мучительным рукоблудием под одеялом.

Вчера вечером, без всякого предупреждения, к нему нагрянули из столицы сыновья-студенты. Они не виделись с отцом с самой осени, а сейчас был конец февраля, и не писали ему ни разу, поэтому встреча получилась неожиданно для всех чересчур трогательной. На удивление отцу приехали ребята не одни, как ему хотелось бы, а привезли с собой ещё иностранного гостя. Михаил Фёдорович вначале очень сильно беспокоился, отчего был не в меру суетлив, и трудно, с какой-то детской болезненностью, привыкал к тому, что в его убогом лесном жилище появился страшноватый чужеземец. Джон был толстогубым, хозяин делянки считал, даже – до уродливости, с огромными влажными глазами, а главное, что перекрывало все остальные недостатки, неправдоподобно чёрным. К тому же, он совсем не говорил по-русски, кроме матерных слов, которые, кстати, произносил довольно чисто, но не всегда к месту, и всё это не смотря на то, что учился негр в институте уже второй год.

Борис и Глеб, светловолосые, но уже начинающие лысеть со лба, круглолицые, но с неприятной бледностью на щеках, близнецы, похожие на мать, заманили сокурсника в калужскую глухомань, да ещё зимой, обещанием сводить его в настоящую деревенскую баню, о которой Джон много слышал от русских ребят, но в которой никогда не был. Сидя за полночь за накрытым столом, освещённым ради такого приятного события двумя керосиновыми лампами, Иванов после первого же стакана быстро успокоился и лишь тихонько усмехался в широкую ладонь, слушая студенческие байки, и всё время исподтишка сравнивая сыновей с молчаливым иностранцем.

- Ну, батя, организуешь Джону экзотику? – в который раз спрашивал захмелевший Борис. – Точно, да?

- Ладно, ладно, - соглашался отец. – Коли интерес к этому делу есть, то ради такого случая не грех и баньку истопить… Стоило из-за этого тащить его сюда.

- А что, пусть он узнает по-настоящему про наше национальное богатство, - вставил своё слово Глеб.

Негр, сидя напротив лесника и между двумя товарищами, изрядно опьяневший, почти не сводил с мужика влюблённых, немного выпуклых глаз, доверчиво улыбаясь и иногда почёсывая от смущения коротко стриженую курчавую голову. В конце застолья, перед тем, как отправится спать на печку, где ему приготовили жаркую постель, он поднялся из-за стола, развёл длинные руки в стороны и, чуть покачиваясь, запел на ломанном русском языке гимн Советского Союза…

А нынче с самого утра над плоской крышей бани заструился, застревая в зелёных ветках, голубоватый дымок. Михаил Фёдорович накормил кур, козу, собаку, постирал, сготовил обед, натаскал из родника воды для помывки, а ближе к полудню, пропустив вместе с гостями по стаканчику и закусив горячими щами, объявил им наконец, что баня готова. Молодёжь ушла, подшучивая друг над дружкой, а сам он немного замешкался в доме, собирая в узелок чистое бельё и почему-то вспомнив, как когда-то это делала жена.

Раздеваясь один в тесном предбаннике, прислушиваясь к тихим голосам за дверью, Иванов по-новому, как бы со стороны, взглянул на своё полноватое, заросшее щетиной и уже дрябнущее тело, и неожиданно для себя застеснялся показываться перед чужестранцем голышом. Так и не поборов смущения, злясь на себя, понимая, что будет выглядеть смешным в глазах ребят, он, не сняв застиранных байковых кальсон, вошёл в парилку.

Дневной свет, подкрашенный желтизной солнца, попадая в маленькое оттаявшее оконце, скупо освещал тёмную внутренность бани. Голый негр уже лежал на верхней полке лицом вниз, подложив под голову руки, почти сливаясь с душным полумраком, и насторожено следил за вошедшим. Леснику, пребывающему в скверном расположении духа, почудилось на миг, что там, наверху, затаился опасный зверь. Но переведя тяжёлый взгляд на сыновей, распаривающих веники в ведре с кипятком, оглядев детей оценивающим глазом полумужчины-полуженщины, он опять вернул себе утреннее, бодрое настроение. Борис и Глеб, ещё больше сейчас, когда на них не было ничего из одежды, похожие друг на друга, белели стройными, мускулистыми фигурами. Отец не нашёл в них, правда, не особенно и стараясь, никакой ущербности, за которую ему стало бы стыдно перед чужим человеком.

- А ну-ка, сынки, попридержите своего дружка малость, - весело велел он. – Не дай Бог, сиганёт оттуда со страха.

Братья, и впрямь не сдержавшие извинительных усмешек при виде отца, впервые показавшимся им каким-то чудаковатым, сразу посерьёзнели и, подступив к явно взволнованному сокурснику, навалились на него с двух сторон. Мелко перекрестившись по старой привычке, Михаил Фёдорович снял с гвоздя деревянный ковш и несколько раз зачерпнул из бочки, стоящей в углу, холодной воды, короткими взмахами руки выплёскивая её на раскалённую каменку. Клубы пара, будто мифические существа, вырвавшиеся из преисподней, один за другим взвились под низкий потолок и, размозжив себе безмозглые головы, опустились медленным жаром. Невидимая горячая масса покрыла голые тела лёгкой колючей накидкой, проникая в поры и вызывая слабое, лишь дразнящее возбуждение. Лесник достал из ведра распаренный берёзовый веник, тут же распространивший приятный и вместе с тем ностальгический запах другого времени, окунул в бочку, чтобы остудить, и поднялся на нижний порожек. Он не торопясь, туго прижимая, провёл веником от затылка до пяток, снимая с негра слой ошпаренного воздуха. И когда вытянутое, жилистое, кажущееся тут экзотичным, тело лежавшего расслабилось, начал быстро колдовать над ним широкими круговыми движениями, получая радость от совершения подзабытого обряда.

- Вот так мы его, голубчика… здесь… здесь… и вот здесь тоже. Узнаешь, мил-друг, что такое русская деревенская баня… Это тебе не Африка… Ах, хорошо-то, вот славно… После нашей бани тебе Африка покажется Севером, - негромко приговаривал он.

- Он не из Африки, батя, а из…

- Чёрт, забыли! – воскликнул Глеб, перебив брата, и сжимая ноги негра. – Надо было ему шапочку надеть, а то уши облезут.

- Ничего, Джон, терпи, терпи. Зато потом выскочишь на улицу и можешь запросто в сугроб нырнуть, - стал успокаивать, склонившись, Борис. – Во кайф поймаешь!

- Са ва, гарсон,* - глухо отозвался сокурсник.

Пахучий влажный веник замысловато, всё время сохраняя определённый ритм, танцевал над ним, то едва касаясь, словно лаская спину и ягодицы, то впиваясь коротким острым укусом змеи, пронизывающим тело мгновенной болью. Сердце гулко прыгало внутри, словно мячик – о цементную стенку в пустом помещении, ударяясь о перегородку груди. Было реальное ощущение, что истерзанная кожа отваливается неровными кусками, обнажая кровавое мясо и кости, отчего беззащитное тело, разваливаясь, теряет объём и вес, причиняя невыносимое страдание. Но мучаясь физически, гость тем не менее не пытался прекратить это добровольное истязание над собой, эту непонятную для его культуры пытку, потому что одновременно с этим испытывал… странное душевное волнение. Прислушиваясь к себе, всё глубже погружаясь на дно собственного опыта, с каким-то детским любопытством Джон обнаружил, что действительность, постоянно преследующая его, как тень, стремительно отдаляется, уступая предназначенное ей место пьянящему миражу. Жгучие, скрученные в жгуты, дуновения всё больше и больше сносили ветхую, как паутина, явь куда-то в сторону, заполняя освободившееся пространство шуршащим кружением золотистых песчинок, укрывающих память своим сиянием и приятной лёгкой тяжестью. Жизнь, тающая буквально на глазах, залитых жидким потом, представлялась сейчас совсем ненужной, словно вещь, использованная до конца, и её становилось не жаль. Сквозь полубред, пульсирующий в висках, ему чудилась другая жизнь, для которой он вновь рождался, которой предшествовала не земная любовь, а земное страдание, и с неизбежностью которой постепенно смирялся мозг, но ещё продолжало сопротивляться упрямое тело. Вжимаясь в мокрые доски, Джон ощущал, как помимо воли, словно чужая, под ним лениво набухает, наполняясь кровью, его молодая плоть, и не испытывал при этом никаких человеческих чувств.

- Ладно, переворачивайте его, сынки, - сказал отец, тяжело дыша.

Борис и Глеб, уже уставшие находиться в одном, довольно неудобном положении, выпрямились и ловко перевернули безвольное тело на спину. Иностранный гость, подчиняясь чужой воле, спокойно лежал, выставив на всеобщее обозрение свой возбуждённый детородный орган, ни капли не стыдясь, словно притворившийся озорник. Михаил Фёдорович, собравшийся спуститься вниз, чтобы подбавить пара, неожиданно замер и несколько секунд неподвижно созерцал потный торс негра, словно видел его впервые. Всё ещё не веря, глуповато улыбаясь, он посмотрел поочерёдно на сыновей и успел поймать в их ускользающих взглядах незнакомую зависть к чужой плоти и, как ему показалось, горестный упрёк отцу. Иванов давно сдерживал, опять же из-за того, что боялся показаться смешным, наивное желание – поскрести ногтём чёрную кожу гостя, надеясь обнаружить под ней другую, с нормальным, как у всех, цветом. Теперь, когда всё, что касалось негра, представлялось ему ненастоящим, он, не сдерживаясь, протянул руку и решительно, пытаясь разоблачить перед Борисом и Глебом чужеземные ухищрения, дотронулся до твёрдого члена Джона. Но убедившись, что это не подделка, огорчённый, что не может успокоить своих взрослых детей, мужик изо всей силы сжал торчащий из паха, совершенно не подходящий по размерам этому губошлёпому мальчишке, отросток.

- Ну и хуище у тебя, паря! Как у колхозного мерина.

В голосе лесника, ещё недавно звучащим с мягкой, почти родительской интонацией, слышалось злое презрение. Джон в ответ резко вскинул голову и, сверкнув белками глаз, процедил с нескрываемым отвращением:

- Не ле туш, на хуй, вье со.**

Михаил Фёдорович нахмурился и с неохотой, словно на что-то ещё надеясь, разжал ладонь и отошёл в угол. Не поняв иностранной речи, он догадался о смысле сказанного и испытал позабытое, чуть ли не детское чувство унижения. Сыновья, растерявшись и по-прежнему продолжая удерживать сокурсника за ноги и плечи, подавлено молчали. Лесник с брезгливым выражением, отчего лицо сморщилось и постарело ещё больше, ополоснул ладонь, затем схватил ковш и стал энергично, расплёскивая по полу, швырять воду на раскалённые камни. Волны жара, пленённые в тесном пространстве, покатились от стены к стене, как огненное эхо, казалось, слизывая расплавленными языками с людей кожу, иссушая им, беззащитным перед миниатюрной стихией, нежные ноздри и гортани. Спасаясь от ожогов, братья уткнулись лицами, как по команде, в тело Джона: Борис – в грудь, а Глеб – в колени. Негр протяжно охнул, замотал по-пьяному головой, и, не имея возможности прикрыть самые чувствительные места, напрягся, как пружина. (Еще рассказы - на xgay.ru). Иванов выхватил из ведра с кипятком веник, подскочил, грозный и вместе с тем карикатурный в мокрых, прилипших к ногам кальсонах, и начал с ходу лупцевать лежавшего перед ним иноземца.

- Врэман, тю э фу, вьейар?!*** - взвыл Джон, ощерив крупные белоснежные зубы и выгибаясь дугой.

- Я тебе, чёрная блядь, покажу нашу экзотику… Узнаешь, черномазый выпердыш, что такое русская баня… Навек запомнишь! – выкрикивал Михаил Фёдорович, входя в раж. – Она всю дурь из твоей башки вышибет!

- Ассе, фо па, сучара… же не ве поэн… Релаше, сало!****

- Вот тебе, выблядок, вот, - хрипел лесник, наяривая веником, и стараясь особенно сильно хлестнуть по нижу живота. – Вернёшься в свою задрипанную Африку… всем черножопым дружкам расскажи, как в России парился.

- Он не из Африки, батя, а…

- Кого привезли, дурачьё? Кого?! – не слушал отец Бориса.

На последнем пределе сил, задыхаясь, но не жалея, и так никогда не берегущий, стареющего сердца, он хлестал и хлестал по извивающемуся и на своём картавом языке вопящему негру, оставляя на его теле листья и кровавые, тут же запекающиеся рубчики.

- Батя, ты бы полегче, - всхлипнул, не выдержав отцовского напора, Глеб.

Тут и ему, самому любимому, досталось сгоряча по выгнутой шее. Потеряв терпение, сын грязно выругался, чего прежде никогда не позволял в присутствии отца, и, отшатнувшись, бросился к бочке. Михаил Фёдорович от неожиданности выронил веник и с искажённым лицом шагнул навстречу сыну.

- Я же ради вас, дураки, - сказал он обиженно.

- Да пошёл ты в пизду! – снова выругался Глеб, шумно плескаясь в углу. – Всю шею мне ободрал.

Воспользовавшись семейным разладом, Джон вырвался из ослабевших объятий Бориса, скатился вниз и, грубо отпихнув мужика, выскочил вон из бани. Он готов был мчаться, не разбирая дороги, куда угодно, лишь бы подальше от этого необъяснимого, бессмысленного, безумного пекла, но слишком яркий после сумрачной бани свет ослепил его, и негр остановился, как вкопанный, будто натолкнулся на невидимую стену. Вся передняя часть тела, а особенно член, на который он не решался посмотреть, полыхала огнём. Мутные, со свинцовой примесью, вихри, кружась ночной позёмкой в мозгу, неприятно чередили о внутреннюю поверхность висков. Обманчивое ощущение, что он по-прежнему находится в бане, сжимало испуганную, почти окаменевшую душу в кулак. Но самое удивительное было в том, что Джон совершенно не чувствовал тяжести своего тела, неуправляемого и похожего на хрупкий сосуд, наполненный, как газом, жгучей болью. Пошатываясь от лёгкости, расставив ноги, разведя руки, чтобы сохранить равновесие, он набрал полную, насколько смог, грудь морозного воздуха, задержал внутри, согревая, после чего выпустил без всякого сожаления, следя слезящимися зрачками за убегающей вверх и незаметно тающей белёсой струйкой. А она, вырвавшись из плена грудной клетки, напомнила ему своим изящным исчезновением круглую, с отбитыми краями, дымящуюся прорубь, виденную вчера на реке, когда они переходили по льду на другой берег. Нестерпимо захотелось сейчас же, не откладывая ни на секунду, броситься в её ледяной, почти смертельный, как верёвочная удавка, круг, чтобы избавиться от страданий. Охваченный этим новым желанием, которое стремительно нарастало, затопляя собой все остальные, даже позабыв, что он наг, Джон устремился по извилистой, едва приметной тропинке, протоптанной между грудастых сугробов. Слабый февральский морозец осторожно, будто пожилая медицинская сестра, обмывал его израненную, чуть ли не лиловую на свету кожу.

- Мудаки… мазо моди, - бормотал он на бегу. – Тут рюс – мудаки, мазо, сэ пуркуа энвисибль.*****

Февральское яблоко полуденного солнца, подпорченное с одного бока невесть откуда набежавшим облаком, не спеша катилось над почерневшим полусонным лесом, просвечивая его насквозь. На взбитом, как свежая, только что приготовленная постель, снегу лежали под деревьями без движения, лишь слегка дрожа, короткие голубоватые тени. Смешанный лес в это время года был так гол и худ, что через него, словно сквозь рыболовную сеть, легко проскальзывал не только зябнущий свет или накрахмаленный за ночь воздух, поскрипывающий то там, то тут, но и редкие, неестественно удлинённые звуки зимующих птиц. Старая ворона, грузно и медленно летящая поверх крон, вдруг как бы вздрогнула в полёте, замерев на мгновенье, и, резко свернув с воздушного маршрута, косо спланировала на разворошенную непогодой макушку дуба. Вцепившись лапами в тонкую ветку, нервно покачиваясь на ней, птица настороженно, но в тоже время по-хозяйски взирала на двигающегося невдалеке по девственному снегу обнажённого человека.

Пробежав, быть может, ещё с полсотни метров лёгкой трусцой в сторону реки, и хватая, как рыба ртом, маленькие порции холодного, чуть сладковатого на вкус, воздуха, Джон постепенно перешёл на шаг. От босых ступней ног всему телу передавалась приятная дрожь, от которой боль слабела, скользкими струйками зыбучего песка стекая вниз живота. Но негр едва обращал на неё внимание, вновь поглощаемый действительностью, которая чуть было не покинула его в бане, и с любопытством осматривался по сторонам. Зимний лес, неподвижно стоящий по пояс в снегу, представлялся ему, выросшему в многодетной семье и до сих пор не способному вырваться из капкана воспоминаний полунищенского детства, гигантским пирожным-безе, утыканным погасшими свечами. Самый обыкновенный пейзаж, который встретишь в средней полосе повсюду, с особой остротой напомнил о редких днях рождения, которые, казалось, заучивались чуть ли не наизусть: от самодельных подарков до скудного угощения, наполнив рот вязкой сладостью. Почудилось, что судьба решила утешить хоть раз взрослого парня в память о прошлом, поместив его в самую середину фантастического кулинарного изделия. Однако он чувствовал себя чужим, ужасно одиноким на этом случайном празднестве. И тот час же невероятный образ неведомого российского кулинара, секунду назад живший в его воображении, растаял, исчез, испарился, не оставив даже чёрствой крошки, а только пустоту, безысходную, как заброшенное кладбище, ненароком увиденное им год назад в одной из подмосковных деревень. Тоска, смертельная тоска, настоянная на прошлых веках, захлестнула негра, когда он представил себя голым, никому не нужным, затерянным в бесконечном пространстве. Непонятная российская природа, вроде бы, молчаливо впустившая в свои нетронутые временем владения, всё же, как и вначале, оставалась равнодушной к нему, как и тот – в жопу пьяный саратовский паренёк, накануне Нового года ошибшийся дверью общежития и отключившийся прямо на полу его комнаты. Джон не был голубым, но в тот поздний зимний вечер ему вдруг захотелось необычного секса с русским, и он уложил паренька на свою кровать, раздел до гола, смазал его задницу кремом. Он неторопливо ласкал саратовского студента, неподвижно лежащего в беззащитной позе, целовал в хмельные губы, прижимаясь к нему обнажённым телом и возбуждаясь от собственной безнаказанности. Джон овладел им, но ответного желания от него не добился, не выпросил, не вымолил. Лишь глухое мычание вырвалось из глотки пьяного парня, когда насильник, забившись в экстазе, до самого конца вогнал в юную задницу свой непомерный разбойничий член… Он закружился на месте, сжав кулаки, пронзая взглядом деревья, что разбрелись вокруг, и громко, во весь голос, заговорил, обращаясь к заколдованной местности:

- Ке фо фер, ке тю ме реконнэ, круатра ке же не сьи па дотрьи? Пуркуа ме такин е пьи турн ле до, манда? Регард вуаси же сьи тут деван туа, ком же сьи! Э комман э тю натюр рюс? Э кель э тю веритабль? Пар куа тю э шэр пур се ки сон, на хуй, нэ зиси?..******

Внезапно замолчав, он остановился и долго стоял, не шевелясь, будто прислушивался к чему-то очень потаённому. Не получив ответа, Джон повернулся в сторону жилища лесника и, морщась от жжения в головке, помочился на снег. Затем, сплюнув в том же направлении, напрочь забыв про прорубь, он решительно сошёл с тропинки и стал углубляться в неведомый лес. Взмахнув крыльями, ворона перелетела на соседнюю ель и затаилась, неотрывно следя за крадущимся человеком.

Вскоре негр, то и дело проваливаясь в глубокие мягкие сугробы, натыкаясь ногами на сучья, негромко и в общем-то беззлобно матерясь, выбрался на поляну. Посередине почти идеального овала, окаймлённого редким орешником, стояла, погружённая долгой зимой в наркозное состояние сна, одинокая берёза. Джон, смутившись от неожиданности, смотрел на неё и его взгляд, очарованный неповторимой красотой, скользил по дереву, будто по ледяной горке, не в силах за что-нибудь зацепиться. Удивительно, но не было ни одного сучка, ни единой обломанной ветки или болезненной трещинки, которые портили бы её первозданное совершенство. А тёмные отметины, похожие на родинки, часто разбросанные по стволу, ещё сильнее, чем если бы их не было вовсе, подчёркивали неброскую, но гипнотизирующую обнажённость её.

- Же тем! – крикнул он восторженно, поверив, что приблизился к тайне. – Же те при, ёб твою мать, увр муа… ком о занран, ком а лами, ком о мари. Ресуа муа пар нэмпорт ки. Те сюпли.*******

Но ничто, ничто, ничто совершенно не изменилось вокруг и, как видно, не собиралось меняться. Только сорока, оказавшаяся поблизости, откликнулась короткой базарной трескотнёй на страстный призыв человека.

- Сука! – выругался иностранец. – Блядь!

Он стремительно, даже не задумываясь, что предпримет в следующий миг, приблизился и, дрожа то ли от холода, то ли от нетерпения, провёл ладонью по стволу, чувствуя под пальцами ледяную гладкую плоть. В последней попытке слиться с чужеродной местностью, стать её неприметной частью, он обнял берёзу, плотно прижался к белоснежной поверхности, целуя и согревая её своим теплом. В эти минуты, когда негр стоял, отрешившись от всего, он каким-то странным образом отделился от себя и увидел происходящее глазами постороннего наблюдателя. Обнажённое, чёрное, жаркое мужское тело, в порыве страсти обнимающее русскую лесную красавицу, придавало простенькому зимнему пейзажу необъяснимую эротичность. Увиденная как бы внутренним зрением картинка подействовала на Джона возбуждающе: его член снова ожил, стал набухать и увеличиваться в размерах, причиняя боль от растягивания обожжённой в бане крайней плоти.

Потеряв всякую природную осторожность, ворона взлетела и, сделав несколько усталых взмахов, плюхнулась на – словно расчёсанную – крону берёзы. Рассыпчатый снег, сбитый ею, осыпался, покрывая обильной перхотью голову негра, припудрив ему плечи и спину. Половой орган парня, напряжённый до предела, мучил болью и желанием одновременно. Джон сполз к подножию дерева и, разжав объятия, лёг на живот. Чтобы избавиться от страдания, он, чуть выгнувшись вверх, стал сгребать снег под себя. Крупные белые крупинки, прилипшие к губам, источали тонкий запах сухого молока, и негр слизывал их розовым языком. Затвердевший член, обложенный мягким, холодным крошевом, освободившись от мучения, требовал теперь исполнения желания. Помогая себе рукой, Джон начал двигать бёдрами вверх-вниз, с каждым разом убыстряя темп.

Вконец обнаглев, серая птица спустилась на несколько веток пониже. Вытянув шею, она неуверенно каркнула. Лежащий под берёзой человек, уткнувшись лицом в сугроб, продолжал судорожные движения. И тогда ворона принялась беспрерывно орать противным охрипшим голосом, наклоняясь всем телом вперёд и слегка взмахивая грязными крыльями. Он, конечно, слышал сквозь изморозь мозга неприятные птичьи крики, но не останавливался. По переплетённым тропинкам нервов, вен и сухожилий стремительно крался неуловимый зверь наслаждения. Дёргаясь в судорогах райской смерти, негр застонал, чувствуя, как обильная тёплая струя спермы выплёскивается наружу. И тут же, без промедления, гибельный вал тоски обрушился сверху, захлестнул его с головы до ног. Джону стало невыносимо горько, как никогда ещё в жизни, от мысли, что его здоровое неунывающее семя никогда не даст плодов на этих необъятных российских просторах.

- Модит натюр рюс, - простонал негр, плача безутешно, будто маленький ребёнок.********

Невдалеке послышались встревоженные голоса людей и азартный лай собаки, удерживаемой на поводке. Усиливаясь, они быстро приближались к поляне. Старая ворона, продолжая орать, как заведённая, сорвалась с ветки и, часто-часто хлопая крыльями, полетела прочь, подальше от опасного места.

_________________________________________

*Всё нормально, парни. – (фран.)

**Не трогай его… старый дурак. – (фран.)

***Ты что, старик, с ума сошёл? – (фран.)

****Хватит, не надо… Я больше не хочу… Отпустите, сволочи! – (фран.)

*****…мазохисты проклятые. Все русские – мазохисты, поэтому непобедимы. – (фран.)

******Что нужно сделать, чтобы ты узнала меня, поверила, что я не чужой? Зачем дразнишь, а потом отворачиваешься?.. Смотри, вот я весь перед тобой, какой есть! А что ты из себя представляешь, русская природа? Какая ты настоящая? Чем ты дорога для тех… кто здесь родился?.. – (фран.)

*******Я люблю тебя! Прошу, откройся мне… как ребёнку, как другу, как мужу. Прими меня кем угодно. Умоляю. – (фран.)

********Проклятая русская природа. – (фран.)