РАССКАЗЫ / ГЕЙ / САДОМАЗО

Я ненавидел его, потому что любил, а он не отвечал мне взаимностью больше месяца.

Я терпеть не мог шестой канал, где каждым вечером он появлялся в стильном костюме из дорого бутика. Ровно подстриженные волосы, холеная физиономия с нарисованным гримерами румянцем, и - жемчуг белых зубов.

Всякий раз в одно и то же время я садился напротив телеэкрана, распечатывал бутылку коньяка и смотрел. Шоколадный привкус успокаивал меня - черный горький шоколад, сладкий и горький.

Я пил коньяк и не пьянел.

...Он говорил самодовольно, а мои глаза постепенно застилали слезы. Смывалось с экрана стильное изображение, словно пейзаж за окном во время сильного дождя.

Я слушал его голос - эти мягкие интонации мучили меня. Не выдерживало натиска рук и разлеталось вдребезги стекло неглубокого бокала. На израненных ладонях я не чувствовал боли. Коньячный спирт проникал в кровь и жег - я испытывал наслаждение.

Я закуривал сигарету, дрожали руки, горячий пепел падал мне на грудь. Я видел сквозь дым только его синие глаза. На самом деле они были серыми, простыми серыми глазами, но он носил линзы - для публики, для поклонников, но вряд ли кто-то кроме меня догадывался об этом.

Я изучил все его привычки. Я почти всегда знал, как пройдет его вечер. Но сегодня я знал вдвойне все, что ожидало его...

На этот раз, не дожидаясь, когда его ровный анфас сменит на экране смазливая девичья мордашка из метеослужбы, я с трудом попал окровавленной кистью в рукав потертой кожаной куртки, той самой, которая была на его голом теле в нашу последнюю вечеринку.

Во внутреннем кармане звякнули наручники, вывалился на пол маленький ключик. Он вспомнил, как они приковывали друг друга к себе, чтобы не разлучаться всю ночь. Иной раз так проводили два или три дня: все и всегда вместе...

Ничего, еще понадобятся... - подумал он, и странная гримаса, в которой соединилась едва ли не вся гамма чувств, доступных человеку, пробежала по его лицу. Но ключик он не подобрал, лишь задержался перед зеркалом, поправил на голове кожаную кепку с высоко вздернутым козырьком, и, наконец, нечто вроде улыбки скользнуло по его щекам. Две крупные ягоды черной смородины смотрели на него, и как в каплях утренней росы в зрачках по-прежнему ярко отражался холодный электрический свет.

- Глаза живы, глаза горят... остальное наверстаем, - уверенно сказал он своему отражению, коснувшись дрожащей рукой щетины и вышел за дверь.

Newsroom шестого канала находилась в невысоком шестиэтажном здании неподалеку. Они познакомились в соседнем парке случайно. Прогуливаясь вечерами, в одно и то же время несколько месяцев подряд он встречал знакомое лицо с экрана, пока не случился первый разговор, а потом секс.

Сегодня истекал срок выданного на полгода вперед пропуска туда... Но он все предугадал, все спланировал на случай неожиданного разрыва уже в первую ночь. Он ни с кем никогда так не мучил себя, никому не позволял так изощренно мучить себя, но никто ранее не умел так творчески делать этого. Но теперь настало время и для его фантазии.

Прежде бритые мужчины в плотном черном на входе в офис телекомпании возбуждали его, но сегодня он их не заметил. Они, напротив, несколько дольше разглядывали пропуск этого посетителя, но, вспомнив, что видели его здесь с месяц назад, пропустили. Спустя пять минут уличные прохожие заметили мужчину в черном, спрыгнувшего с крыши на козырек балкона здания известной телекомпании.

...Я все рассчитал: служба новостей работала точно, за минуту до окончания эфира объекту моего вожделения принесли короткое сообщение о происшествии, которое он сейчас читал. Я нервничал, меня успокаивал только крепкий русский табак и горько-сладкий вкус черного шоколада.

Послышались сирены городской полиции, подъехала одна, вторая машина, третья ярким прожектором ударила мне в глаза. Привыкнув к слепящему свету и взглянув вниз, я с удовлетворением улыбнулся: он с микрофоном и своим оператором, на которого променял меня, появился. Вряд ли он смог бы преодолеть соблазн показать все это в прямом эфире.

Двое из службы охраны, поднявшиеся на крышу, начали разговор грубо и бесцеремонно, с матом и грязной руганью. Я вежливо попросил не приближаться и сказал, что будет общаться только с одним человеком - редактором службы новостей их телекомпании.

На некоторое время он забылся, потом ощутил вечерний холод, плотно застегнул куртку и грубый запах кожи, смешавшийся с ароматом дорогой воды и мужского тела, напомнил ему о том первом вечере. Наверное, тогда было лучше всего, просто замечательно. Вечер, начавшийся в последнюю апрельскую пятницу, закончился только в уик-энд другого месяца. Но и тогда они не успели надоесть друг другу, откуда-то взялись силы встретиться вновь в понедельник после последнего выпуска новостей, прямо в телекомпании, в тот короткий промежуток времени между двумя и тремя часами ночи, когда newsroom оказывалась пустой. ...И продолжить секс на столе, с которого днем вещали о болезни российского президента.

- Эй, вы, слышите ... - меня привел в себя его знакомый голос: в живую, не из динамика, он звучал несколько иначе, более чувственно. Застыв на мгновение, я закрыл глаза, съежился и повернулся на голос...

- Привет, как прошел эфир... - я услышал свой чуть охрипший спокойный голос как бы со стороны.

Возникла короткая, почти театральная пауза...

- Вы?... Ты... Что ты здесь делаешь, откуда? Ты спятил! Что тебе надо? Я же просил... - он резко остановился, вспомнив об операторе, добросовестно выполнявшем свою работу неподалеку.

- Выключи камеру, уйди, я позову.

Оператор засомневался.

- Уйди, я сказал.

- Ну, так как прошел эфир? - вновь спросил я и осмотрелся по сторонам, ощутив себя в последнем ряду огромного кинозала.

- Хм, обыкновенно, - ответил он и неосмотрительно присел на бетонный парапет крыши рядом со мной.

- Ну, так привет! - я протянул ему свою руку.

- Привет... (Еще рассказы - на xgay.ru). - он нерешительно подал мне свою.

...Я только и ждал этого, в этом и заключалась изюминка моего плана - ловким движением руки защелкнуть на его запястье наручники.

Ужас мелькнул в его глазах, он непроизвольно дернулся в сторону. Я напряжением руки удерживал его у парапета, он оступился, упав на колени, и тогда увидел все внизу с высоты: ярко освещенный дворик с протянутыми к небу щупальцами тополиных веток, мерцание куполов находящегося по соседству храма, машины, множество людей, холодные глазницы видеокамер...

Он смотрел то вниз, то на меня, смотрел вопрошающе больно...

- Ты не сделаешь этого... - с непонятной интонацией сказал или спросил он.

- Не знаю...

Два последних слова звучали, словно пауза перед вынесением приговора.

Они молча смотрели друг на друга, глаза в глаза. Один нервно кусал губы до крови, другой прерывисто дышал и в красных от страха глазах появились слезы.

- Ты же не сделаешь этого... - звучало уже как милостыня.

- Не знаю... - звучало в ответ, но иначе: может быть, как признание рабом воли господина.

"Давай..." - эту фразу они начали вместе и улыбнулись, понимая о продолжении...

- ...Поговорим?

- Поговорим...

- Ну, иди сюда.

- Нет, давай - ты сюда...

И они оба засмеялись, привстали навстречу друг другу, ударились лбами. Их руки, скованные наручниками, мешали одному спуститься на балкон, а другому перебраться за парапет, на крышу.

- Ничего не получится.

- Ни туда, ни сюда.

- Ты еще способен шутить?

- Как всегда. Хочешь шоколадку?

- Ну, ты и шутник. Нет, хочу пирожное с кофе, которые ждали меня после эфира.

- В чем проблема? Закажем прямо сюда. Где твой новый оператор? Пусть недолго побудет официантом.

- Ну, это уже слишком, ты просто спятил.

- Я не спятил, я просто хочу сладкого.

Через несколько минут в их распоряжении был весь ассортимент десертов соседнего ресторанчика.

- Ну вот, я немного успокоился, - сказал один из них, отправляя в рот, наверное, по счету пятый бисквит.

- А ты, что - передумал? - и левой рукой поднес к его усам недоеденный кусочек бисквита. И неотрывно смотрел на эти сочные, спелые плоды, выглядывавшие из-под аккуратно подстриженных усов, продолжая облизываться.

- Открой их, попробуй.

Он улыбнулся: рот непроизвольно приоткрылся, мизинец скользнул в его глубину вслед за бисквитом.

- Скушай его.

Он продолжал улыбаться и не выпускал пальчика, сильнее сжимая его зубами до тех пор, пока не обнаружил на лице напротив райского выраженья удовлетворенья.

- Ты уже готов? - с ухмылкой спросил он.

- Да, но я хочу еще, ты знаешь, чего я хочу...

- Знаю, я тоже хочу, я не против встречаться вновь... И тогда ты меня не забудешь. Но для этого мы должны уйти отсюда. Где ключ от наручников?

- Я и так не забуду, но ключа нет.

- Что ж, попробуй выбраться сюда так, - и он быстрым рывком, удерживая цепочку наручников правой рукой, поднял меня на парапет крыши. Я вскрикнул, почувствовав, как острое ребро наручников сдирает кожу на запястье, ощутил теплую струйку крови...

- Ну, что снова?.. - и посмотрел прямо в его глаза, а он ничего не видел и понимал все лишь по интонации.

- Сейчас мы уйдем через запасный выход, уедем со двора. Обещай мне, что больше никогда здесь не появишься.

- Обещаю.

II

...Мы выехали на кольцевую. Непрерывные полосы автомобильных огней замелькали за окном, нарисовали причудливую завитушку на развилке у Ленинградского шоссе и исчезли. Я понял, что мы едем за город, на твою дачу.

С тех пор мы вместе...

Я по-прежнему встречаю тебя вечером в парке недалеко от телестудии. Иногда мы заходим в соседний ресторан, я заказываю новый десерт, появившийся в меню на следующий вечер после того случая, о котором писали газеты... - "Сладкое для самоубийцы": нежно-фиолетовое черничное суфле с миндальными орехами.

Если тебя нет долго, сладкое - единственное, что меня успокаивает.

Удивительно то, что я чувствую, когда ты входишь в меня. Ты заполняешь все: остается только одна кожа - моя кожа поверх твоей. Я трогаю свое тело, но это твои руки касаются меня. Я облизываю свои губы твоим языком. Меня нет - есть только ты.

В чем сила этой страсти? Я не знаю, я не способен понять, потому что обессилел от нее. Я хочу, чтобы ты был во мне все глубже и шире...

Утром, когда я первым открываю глаза и поворачиваю лицо в твою сторону, в зеркале напротив я не вижу себя. ...Только глаза в фиолетовой ауре, как сладкое суфле. Два карих блестящих шарика катятся по твоему высокому лбу, опускаются в неглубокую ямочку у переносицы, тонут в твоих пушистых усах...

Я знаю: когда-нибудь для меня ничего не будет - быть может, даже очень скоро. Но и тогда где-то невдалеке будут щупать небо голые руки тополей, а затерявшийся в пространстве луч света натолкнется на кусок холодной материи и отразится от него.

А главное - кто-то будет есть с аппетитом "Сладкое для самоубийцы".

Мы - дети луны, прохладное продолжение горячего солнечного света.

Я изредка думаю о том, как все могло быть - легко и просто, изящно и красиво.

Но на моем правом запястье горячим обручем сжимает вены стальное кольцо. Ты оставил эту метку.

Я так живу: одной рукой пригвожден к небу, другой прикован к тебе.